«Психоаналитический феминизм» — Ольга Воронина

Отношение к психоанализу в феминизме двойственно. С одной стороны, Бетти Фридан и Кейт Миллетт жёстко критиковали Фрейда за его биодетерминизм. Файерстоун нравился акцент на сексуальности, но она считала неверным, что Фрейд оценивал пенис как предмет желания женщин и не оценивал его как символ власти. Кроме того, она критиковала Фрейда за то, что он не увидел репрессивной функции семьи по отношению к детской сексуальности, от чего, по её мнению, и проистекают многие беды. Симона де Бовуар, Бетти Фридан, Кейт Миллетт и, позднее, Глория Стайнем обвиняли психоанализ в том, что он обосновывает женскую пассивность и таким образом становится одним из инструментов подавления женщины.

С другой стороны, Джулиет Митчелл, Жермина Гриер, Дороти Диннерстайн, Нэнси Чодороу полагали, что сам психоанализ можно использовать для понимания глубинных психических процессов и дают феминистскую реинтерпретацию традиционного фрейдизма. Они считали психоанализ полезным для феминизма, поскольку психоанализ обращается к бессознательным областям человеческой психики, он может помочь женщинам лучше понять и личностные, и политические измерения их жизней. В отличие от тех, кто видит в психоанализе инструмент подавления женщин, те феминистки, которые пытаются использовать его, реинтерпретируют фрейдовский подход для анализа тех процессов, которые протекают внутри патриархатной культуры. Именно эти процессы женщины должны трансформировать для того, чтобы избавиться от угнетения.

В основе психоаналитического феминизма лежит концепция страха, который бессознательно испытывают все мужчины по отношению к образу матери и женской репродуктивной способности. Именно этот страх и является причиной возникновения патриархата как власти мужчин и подавления женщин.

В принципе критика и реинтерпретация фрейдовской теории развивалась и в рамках самого психоанализа. Так, например, Альфред Адлер, Карен Хорни и Клара Томпсон в значительной степени отошли от фрейдовского биодетерминизма и уделяли большое внимание тому, как культура влияет на формирование психики человека. В общем виде те новации, которые они предложили, сводятся к следующему. Рассматривая маскулинность, Адлер, Хорни и Томсон говорили о мужском доминировании и, по мнению некоторых феминисток, продемонстрировали политический (а не просто психоаналитический) анализ женской ситуации, чего Фрейд не делал. Во-вторых, в отличие от фрейдовской дуалистической теории развития мужской и женской психик, они предложили универсальную концепцию развития психики человека. Адлер, Хорни и Томпсон продвигали идеи о том, что креативность, активность и развитие личности имеют гендерную основу, что не оставляло места для фатализма в отношении женщин и их неизменной природы. Последнее и самое важное — все три мыслителя считали, что самость (Я) развивается уникально и индивидуально в каждой личности и что развитие происходит из взаимодействия между природой и культурой. Для Адлера, Хорни и Томпсон не существует одного универсального, здорового, нормального мужского Я и другого универсального, здорового и нормального Я для женщин. Наоборот, существует столь же Я (личностей), сколько и людей.

Первой из книг, в которой психоанализ использовался для феминистских целей, была работа Джулиет Митчелл «Психоанализ и феминизм» (1974). С тех пор на эту тему написано множество книг и статей, прошло много дискуссий. С одной стороны, Митчелл не считает фрейдовскую теорию примитивным провозглашением лозунга «биология — это судьба». Наоборот, она полагает, что Фрейд демонстрировал, как именно социальное существо появляется из биологического. Психосексуальное развитие по Фрейду, по её мнению, это процесс «социальной интерпретации» биологии, а не манифестация биологической судьбы. И хотя Митчелл согласна с Фрейдом в том, что Эдипов комплекс универсален, она одной из первых реинтерпретирует его с феминистских позиций.

Ещё один фрейдовский постулат, который, по мнению Митчелл, имеет большое значение — это табу инцеста. Она убеждена, что без него человеческое общество было бы невозможно. Митчелл также во многом следует идеям Леви-Стросса, который считал, что если сексуальные отношения разрешены внутри биологической семьи, то тогда отсутствует импульс для того, чтобы семья вышла за свои рамки для создания репродуктивного альянса между собой и другими биологическими семьями, то есть для создания расширенной сети, которую мы зовём обществом.

Леви-Стросс полагал, что табу на инцест (то есть запрет сексуальных отношений внутри семьи) побуждает людей формировать другие, большие социальные организации. Конечно, одного запрета недостаточно, должны существовать способы налаживания сексуального общения между семьями. Леви-Стросс объявляет, что эти способы принимают форму систем обмена между биологическими семьями — в частности, обмена мужчин женщинами. Если посредством табу инцеста этой женщине запрещено стать женой отца или брата, она должна быть предложена для замужества какому-либо мужчине вне своей биологической семьи. Если женщин не будут обменивать (то есть выдавать и брать их замуж), то биологическая семья будет поддерживать воспроизводство себя в простой форме и общества не будет. Таким образом, табу инцеста существует не потому, что «это биологически неверно, а потому, что команда к экзогамному обмену запрещает эндогамию». Обмен женщинами среди мужчин, по Леви-Строссу, конституирует решительный разрыв человека с животными, и, добавляет Митчелл, тот факт, что мужчины обменивают женщин, но не наоборот, утверждает патриархатный характер человеческого общества. Но сегодня в экономически развитых обществах мужчины не нуждаются больше в обмене женщинами для развития связей своей семьи и создания общества. И поскольку конструкция общества не зависит более от мужского обмена женщинами, постольку нет более и социальной необходимости в патриархате, считала Митчелл.

Однако патриархат существует. На чем же он основан сегодня? Ответ Митчелл выглядит довольно неожиданно. Она утверждает, что специфическая психология женщин, продуцируемая Эдиповым комплексом и комплексом кастрации, стала существенной константой (и даже основой) патриархатного общества. Не имеет значения, где и когда живёт женщина, богата она или бедна, чёрная или белая, красивая или уродливая, «в отношении закона отца» каждая женщина имеет приблизительно тот же самый статус и функции, как и любая другая[1]. Поскольку Митчелл была убеждена, что причины подавления женщин лежат глубоко в человеческой психике, она отвергала представления либеральных феминисток о том, что социальные реформы, нацеленные на предоставление женщинам равного места в обществе, могут быть эффективными. Право голоса, равное образование и политика позитивных действий могли бы изменить «выражение феминности», но они не могут, по её мнению, значительно изменить позицию женщин. Подобно этому Митчелл считает, что репродуктивные технологии, предлагаемые радикальными феминистками, не являются ключом для освобождения женщин, потому что биологическое решение не может разрешить психологических проблем. И, наконец, Митчелл отвергает представления традиционных марксистских феминисток о том, что экономическая революция, нацеленная на преодоление капиталистического порядка, сделает мужчин и женщин полными партнёрами в друзьями. Даже если женщины пойдут на производство, чтобы трудиться рядом с мужчинами, это вовсе не означает, что потом они вернутся домой рука об руку.

Митчелл считает, что какие бы экономические изменения ни происходили, установки в отношении женщин не изменятся до тех пор, пока над женской и мужской психологией доминирует фаллический символ. Таким образом, патриархат и капитализм должны быть преодолены — марксистская стратегия подходит для преодоления капитализма, а психоаналитическая — для преодоления патриархата. Однако что придет на смену патриархату, Митчелл не говорит.

Критики Митчелл находят много интересного в её анализе, однако один пункт вызывает значительные споры. Митчелл, как и Фрейд, Леви-Стросс и многие другие мыслители, не смогла дать адекватное объяснение того, почему женщины становятся предметом обмена и почему отец имеет власть над семьёй.

Две другие чрезвычайно известные представительницы психоаналитического феминизма — это Дороти Диннерстайн (Dorothy Dinnerstein) и Нэнси Чодороу (Nancy Chodorow). Обе они рассматривают пре-Эдипову стадию психосексуального развития, когда ребёнок ещё симбиотически привязан к матери. Диннерстайн и Чодороу считают это ключом к пониманию того, как конструируются сексуальность и гендер и как это приводит к мужскому доминированию.

В работе «Сирена и минотавр»[2] Диннерстайн показывает, что женщины представлены в нашей культуре как сирены (тёмные магические подводные существа), а мужчины — как минотавры (гигантские инфантильные существа, последствия неестественного удовольствия матери), которые репрезентируют бессмысленную жадную силу. Способность творить монстров из самих себя связана, по Диннерстайн, с пре-Эдиповой стадией развития инфанта, когда он/она симбиотически привязан к матери и не способен отделить себя от неё. Тело матери представляет для ребёнка универсум. Мать есть источник наслаждения и боли, и ребёнок вырастает с амбивалентными чувствами по отношению к материнской фигуре и тому, что она представляет. Не желая переживать заново свою зависимость от этой всемогущей силы, вырастая, мужчины начинают контролировать женщин и природу. С другой стороны, женщины, помня свой детский опыт страха перед материнской силой, начинают опасаться самих себя и женщины хотят быть контролируемыми мужчинами. Трагично, но мужская потребность контролировать женщин и женская потребность быть контролируемыми ведёт, по Диннерстайн, к возникновению неправильных (болезненных) гендерных соглашений, которые выступают парадигмой для деструктивных человеческих отношений в целом:

  1. Мужчины более сексуально агрессивны, чем женщины. — Таким образом, они преодолевают тот факт, что когда-то были абсолютно зависимы от матери.
  2. Женщины должны подавлять свои эротические импульсы, потому что они должны удовлетворять только мужчин.
  3. Для женщины сексуальные отношения и любовь должны быть взаимосвязаны, а для мужчины — нет. Для того, чтобы быть довольной сексуальными отношениями с мужчиной, женщина должна поверить, что эти отношения столь же сильны, глубоки и интенсивны, как её отношения с матерью. Только такие отношения могут оправдать её отвержение матери. Мужчины обычно отделяют секс от интенсивных эмоциональных связей. И это тоже коренится в отношениях матери и ребёнка. В сексуальных отношениях женщины и мужчины именно последний чувствует некоторое беспокойство, потому что женщина может возбудить в нём воспоминание о беспомощности его состояния в детстве. Опасаясь повторения этой ситуации, мужчина дистанцируется от той женщины, с которой у него сексуальные отношения, а также демонстрирует власть и сохраняет контроль в этих отношениях.
  4. Женщинам предписано рассматривать себя не как личность, а как «Оно» — в противоположность мужчинам, которые воспринимают себя и воспринимаются другими как «Я». Это проистекает из того, что мы рассматриваем мать не как персону, а как всеобъемлющий объект. В то же время, поскольку мы «встречаемся» с отцом в тот момент, когда уже произошло травматическое разделение Я-Оно, то мужчины становятся Я, а женщины остаются Оно.
  5. Пятое соглашение связано с нашей амбивалентностью по отношению к телу. Мы ненавидим его, потому что оно ограничивает наш контроль и потому что оно смертно; мы любим его за то, что оно даёт нам удовольствия. Эта общая амбивалентность усиливается, когда речь идет о женщинах. С одной стороны, женское тело обладает властью, потому что оно представляет собой силы жизни. С другой — оно отвратительно, потому что «грязное». Поскольку мужское тело не несет на себе культурно-символической нагрузки, мужчины могут изображать своё тело гораздо более свободным от физиологической реальности. Женщины ненавидят своё тело и наказывают его многими способами.
  6. Последнее из гендерных соглашений, рассматриваемых Диннерстайн, — это разделение жизни на «мужскую»/публичную и «женскую»/приватную сферы. Женщины направляют свою энергию на те отношения, в которых можно не опасаться того, что власть вернется в руки женщин. Мужчины направляют свою энергию на отношения, которые обеспечивают контроль.

Как показывает Диннерстайн, весь этот набор гендерных соглашений деструктивен, поскольку возлагает на женщин уход за детьми и корит мать/женщину за всё, что неправильно в человеческих отношениях. Выход из этой ситуации она видит в том, чтобы институционализировать дуальное родительство, чтобы отцы также несли ответственность за детей.

Нэнси Чодороу[3] в своей работе «Воспроизводство опыта материнства. Психоанализ и социология гендера»[4] задаётся вопросом о том, почему женщины хотят быть матерями. Отвергая стандартные объяснения этого феномена (что женщины предназначены быть матерями самой природой и что общество вынуждает женщин быть матерями), она также обращается к анализу пре-Эдиповой стадии, которую девочки и мальчики переживают по-разному. Ощущая сексуальные токи между собой и своей матерью, сын чувствует, что тело матери отличается от его тела. Переходя в Эдипову стадию, сын понимает, сколь проблематична «друговость» (инаковость) матери. Он не может остаться привязанным к ней без риска отцовского гнева и вражды. Не желая рисковать, сын отделяется от матери. То, что делает этот процесс менее болезненным для сына — это понимание, что через идентификацию с мужчинами будут получены власть и престиж (как это уже произошло с отцом). Для отношений дочери и матери характерен симбиоз и идентификация — и хотя они слабеют во время Эдиповой стадии, но не разрушаются. Дистанцироваться от своей матери девочку вынуждает то, что символизирует отец — автономию и независимость, с одной стороны, и, с другой, его способность сексуально удовлетворять женщину. То есть, по мнению Чодороу, penis envy появляется у девочек потому, что он символизирует мужскую власть и потому, что он является сексуальным органом, который удовлетворяет её мать. «Девочка развивает свои отношения с отцом, постоянно оглядываясь на мать, чтобы посмотреть, завидует ли ей мать и убедиться, что она отделилась от матери и стала независимой. Её обращение к отцу является одновременно атакой на мать и выражением любви к ней». И хотя большинство девочек в конце концов переносят свою любовь с женского на мужской объект, эта любовь, по Чодороу, никогда не бывает полной. Женщина — даже гетеросексуальная — всегда склонна к более полным эмоциональным отношениям с другими женщинами.

Психосексуальное развитие мальчиков и девочек, говорит Чодороу, проходит не без социальных последствий. Отделение мальчиков от своей матери является причиной его неспособности глубоко относиться к другим — ведь это подготавливает его к работе в публичной сфере, ориентированной на рациональную эффективность и компетентность. Связь девочки с матерью является источником её ориентаций на эмоциональные отношения, что необходимо для роли заботливой жены и матери в частной сфере. Однако мы требуем, чтобы женщина была идеальной матерью, не слишком невнимательной и не слишком заботливой. Слишком мало материнства делает и мальчиков, и девочек психотиками. Слишком много материнства делает девочек зависимыми, а мальчиков — вынужденными защищаться от женщин и избегать эмоциональных привязанностей.

Чодороу объясняет «слишком мало» и «слишком много» материнства как психоаналитическими, так и социальными причинами. Если женщина «материнствует» слишком мало (if a woman mothers too little), это потому, что её мать была неадекватной (незаботливой и т. д.). Если женщина «материнствует» слишком много, это, вероятно, потому, что её потребности в интимности не удовлетворяются мужем. В таком случае она может относиться к дочери как субститу своей матери, или она может считать сына субститутом своего отца. В таком случае женщина ожидает от своих детей того, что может ей дать только взрослый.

Чодороу также предлагает для решения проблемы «переразвитости способности женщин к эмоциональным отношениям» и неразвитости мужской способности к ним «дуальное родительство». Она видит три позитивных последствия этого: во-первых, равное представительство отца в родительских отношениях разорвёт слишком интенсивную связь матери и ребёнка; во-вторых, мать, которая имеет жизнь вне дома, не так склонна считать своего ребёнка центром мироздания, и, наконец, у мальчика, выросшего с отцом, не будет развиваться страх материнской силы или «ожидание женской уникальной способности к самопожертвованию». Мальчики и девочки будут вырастать, ожидая, что мужчины и женщины склонны к любви и автономии. Мальчики не будут отвергать феминные качества заботливости как не имеющие ценности для настоящего мужчины.

Диннерстайн и Чодороу роднит представление о том, что подавление женщин коренится в женской монополии на материнство. Однако есть и существенная разница в их взглядах. Диннерстайн считает материнство источником страха и опасности, но при этом полагает, что ребёнок может полностью освободиться от связи с матерью. Чодороу, наоборот, думает, что ребёнок не сможет полностью освободиться от этой связи, но считает материнство локусом связи и интимности. Однако они обе убеждены, что материнство должно перерасти в родительство. Мужчины должны стать равными родителями, чтобы освободить женщин от единственной ответственности за воспитание детей. Дуальное родительство, по оценке Диннерстайн и Чодороу, полностью разрушит сексуальное разделение труда и сфер жизни.
Критики выдвигают обычно три специфических претензии к этим теориям.

  1. Во-первых, обе исследовательницы слишком фокусируются на внутренней динамике психики и недостаточно на внешнем воздействии общества как первичном источнике подавления женщин. Иными словами они полагают, что тип семьи и определённые представления о маскулинном и феминном формируют и определённый тип социальных конструкций. Но не семья формирует общество, а общество формирует семью.
  2. Во-вторых, и Диннерстайн, и Чодороу ошибочно опираются только на один тип семьи — капиталистическую, среднего класса, белую, гетеросексуальную, нуклеарную — как парадигму всех типов семьи. — Если дети в гетеросексуальной семье и переживают Эдипов комплекс, то неизвестно, что чувствуют дети в гомосексуальной семье или в семье с одним родителем?
  3. И, наконец, представляется неясным, почему это мужчины станут автоматически лучше после того, как станут родителями?

Иной тип развития психоаналитического феминизма предлагает Кэрол Гиллиган в своей знаменитой книге «Иным голосом. Психологическая теория и развитие женщины»[5]. Она бросила вызов фрейдистскому утверждению о том, что мужчины имеют развитую мораль и чувство справедливости, в то время как женщины — нет. Вместо этого она доказывала, что мужчины и женщины имеют различные представления о морали, равное по развитию и ценности. Анализируя игры детей, она пришла к выводу, что мальчики обычно настаивают на жестком соблюдении абстрактных правил данной игры, в то время как девочки более склонны изменять правила игры по договорённости, если это удобно играющим.

Развивая свою теорию, Гиллиган полагает, что мужчины, руководствуясь ценностями сепаратности и автономности жизни, часто фокусируются на дискуссиях по проблемам справедливости, честности, правил и прав. Женщинам важнее семья и друзья, поэтому они обращают внимание на желания, потребности, интересы, стремления людей.

При анализе философской и психологической литературы по проблемам морального развития, она в основном бросает вызов своему учителю, Ховарду Колбергу (H. Kohlberg). По её мнению, он выдаёт мужское представление о справедливости за норму общечеловеческого морального развития и относит женщин, которые в это не вписываются, к «недоразвитым». Для Гиллиган процесс выглядит иначе: мужские нормы, говорит она, слишком узки, чтобы аккумулировать что-то «не мужское». Поэтому необходимо переосмыслить критерии морального развития, чтобы принять во внимание и женские, и мужские способы выражения чувства морали и справедливости.

Гиллиган выделяет по крайней мере четыре различия в способах принятия женщинами и мужчинами моральных решений:

  1. Женщины склонны подчеркивать моральную сторону отношений с другими, в то время как мужчины склонны подчёркивать формальные, абстрактные правила.
  2. Женщины рассматривают последствия и влияние своего решения на всех, кто с этим связан, в то время как мужчины настаивают на соблюдении принципов, даже если кто-то пострадает в результате этого.
  3. Женщины более склонны принимать извинения за неверные моральные поступки, а мужчины — нет.
  4. Женщины обычно делают моральный выбор в связи с конкретными обстоятельствами, в то время как мужчины абстрагируют выбор от частностей и делают его так, как будто он презентирует некий универсальный тип морального выбора. Гиллиган особенно ценит «женский» тип выбора, поскольку считает, что мораль, основанная на абстрактном сценарии, имеет мало общего с моралью обычной жизни.

Гиллиган разбирает знаменитую моральную дилемму Колберга, в которой Хайнц, у которого нет денег, не может достать лекарства для своей умирающей жены, чтобы она выжила. Должен ли он его украсть или нет? Подход мальчиков аналитический, как будто они решают математическую задачу. 11-летний Джек, например, взвешивает право фармацевта получить плату за свою собственность против права женщины на жизнь: «Человеческая жизнь стоит дороже денег, и даже если фармацевт получит только тысячу долларов, он останется жить, а если Хайнц не украдёт лекарство, его жена умрёт». Эми предлагает другое решение — попросить у аптекаря, ведь если он узнает, что женщина умирает, он может захотеть отдать Хайнцу лекарство даром. При этом Гиллиган не отвергает мужского подхода, она только хочет «вписать» женский подход на равных в общечеловеческий стандарт.

Гиллиган отвергает шкалу морального развития, предложенную Колбергом. Он считал, что каждая личность если он/она хочет стать моральным агентом, должна пройти через шесть стадий:

  1.  первая стадия — наказание и ориентация в обязанностях;
  2.  вторая — инструментальная ориентация в отношениях (узнавание и признание потребностей других);
  3.  третья — межличностная ориентация на оси — «хороший мальчик»/«приятная девочка»;
  4.  четвёртая — ориентация в законе и порядке;
  5.  пятая — ориентация в социальном контракте;
  6.  шестая — ориентация в универсальных этических принципах.

У Гиллиган вызывают возражение не сами перечисленные стадии, а то, что позиций традиционного психоанализа женщины якобы не могут подняться выше третьей стадии. Гиллиган предлагает альтернативную шкалу, которая более адекватно репрезентирует женский подход к морали. Для Колберга моральная личность — это индивид, управляемый абсолютным законом, равным для всех без исключения. Для Гиллиган моральная личность — это индивид, соотносящийся с другими индивидами для того, чтобы идентифицировать взаимоприемлемое решение некоей человеческой проблемы. Гиллиган описывает «мужское» (колберговское) видение морали как «этику справедливости», а «женское» — как «этику заботы». Гиллиган верит, что моральное развитие женщины уводит её от эгоцентрической Я — позиции к альтруистической, саможертвенной, в конечном счёте, к позиции Я-с-Другими, в которой учитываются интересы и самой женщины, и интересы других людей.

Книга Гиллиган произвела значительное впечатление и вызвала много споров и критических замечаний: прежде всего были высказаны претензии к её методологии. Гиллиган построила свои выводы на анализе разговоров с 29 женщинами, решившими сделать аборт. Все они были разного возраста (от 15 до 33 лет), имели разный социальный и брачный статус, уровень образования и этническую принадлежность. Она не принимала во внимание влияние этих факторов на моральное сознание женщин. Но, главное, она не опросила мужчин — мужей, любовников, отцов и друзей этих женщин — и, таким образом, реально не знает, чем их моральное сознание отличается от морального сознания женщин. Таким образом, её тезис о различии мужской и женской моральности — априорен. Подчёркивались также негативные последствия приписывания «этики заботы», только женщинам. Поскольку в патриархатном обществе забота вовсе не является ценностью, то такая моральная схема скорее подавляет женщин, чем освобождает их.

В общем, критика психоаналитического феминизма сводится к тому, что он не даёт глобального объяснения подчинения женщин. Многие полагают, что роль юридических, политических, экономических институтов и структур также должна быть принята во внимание при анализе этой проблемы. С другой стороны, заслуга психоаналитического феминизма, в отличие от других направлений, в том, что его теоретики обратили внимания именно на роль внутренних, психических процессов и структур личности в подавлении женщин. Ведь чтобы почувствовать себя свободной, женщина должна делать больше, чем просто бороться за свои права. Она должна также понять глубину тех психических процессов, которые делают её несвободной. И, наконец, на мой взгляд, тот факт, что психоаналитические феминистки подчёркивали символическое значения фаллоса, сыграло значительную роль в развитии гендерной теории.

Примечания

  1. Mitchell J. Psychoanalysis and Feminism. New York: Vintage Books, 1974, p. 408.
  2. Dinnerstein D. The Mermaid and the Minotaur: Sexual Arrangement and Human Malaise. New York: Harper Colophon Books, 1977.
  3. Chodorow N. The Reproduction of Mothering Psychoanalysis and the Sociology of Gender. Berkeley: University of California Press, 1978.
  4. В американской литературе существует два термина, обозначающих различные аспекты материнства. Motherhood обозначает материнство как социальный институт и культурный символ, Mothering — личный опыт материнства. Именно поэтому я так и перевела название книги.
  5. Gilligan C. In a Different Voice: Psychological Theory and Women’s Development. Cambridge (Mass.) and London, Harvard University Press, 1982. ISBN 0-674-44544-9.