«Постмодернистский феминизм» — Ольга Воронина

Люс ИригарейЮлия КристеваЭлен Сиксу

Во Франции развивается собственный тип феминизма, который выбирает отличные от англоязычного феминизма темы — прежде всего язык и сексуальность, а также и иные способы их рассмотрения. Помимо Симоны де Бовуар, следует назвать такие имена, как Кристина Дельфи, Моника Плаза, Моника Виттиг, Торил Мой, Алиса Жардин. С появлением работ Люс Иригарей, Юлии Кристевой, Элен Сиксу французский феминизм всё чаще стали называть постмодернистским. В последнее время к этому направлению критики относят Джудит Батлер, Рози Брайдотти и некоторых других авторов. Сочетая в своих работах идеи радикального феминизма, постструктурализма, переосмысленного лакановского психоанализа, теорий Дерриды, Фуко и Лиотара, эти исследовательницы не разделяют единой методологической платформы. Их объединяют скорее темы исследования (язык, власть, понятие «женщина»), чем единая методология.

Ещё одно предварительное замечание, которое необходимо сделать, заключается в том, что у постмодернистского феминизма весьма непростые отношения как с феминизмом, так и с постмодернизмом.

Те, чьи имена ассоциируются с французским феминизмом (Сиксу и Кристева), не только не называют себя феминистками, но и описывают свои работы как находящиеся «за» феминизмом (после феминизма) — и поэтому нередко постмодернистский феминизм называют постфеминизмом. Для постмодернистских феминисток вопрос о том, можно ли построить единую феминистскую теорию, которая бы наилучшим образом способствовала освобождению женщин, является «нерешаемым». Они считают, что этот вопрос построен на неправильном утверждении, что возможно чётко и однозначно определить нужды всех женщин.

Постмодернистские феминистки — в полном соответствии с постмодернистскими постулатами — отвергают традиционные положения об истине и реальности. Они пытаются избежать в своих работах воссоздания фаллологоцентричной мысли, потому что это мысль, организованная вокруг абсолютного слова (logos), которое есть стилистически «мужское» (то есть фаллос). Хелен Сиксу настаивает, что для женщин, которые ищут освобождения, лучше избегать таких понятий, которые основаны на унитарности и блокируют различия. Элен Сиксу и Юлия Кристева часто «открещивались» от принадлежности к феминизму — по крайней мере, в смысле борьбы за женские права.

С одной стороны, многие феминистки негативно настроены по отношению к постмодернизму называя его патриархатным средством, направленным на то, чтобы заставить женщин молчать в то время, когда они лучше, чем когда-либо прежде, подготовлены к тому, чтобы говорить. Поэтому они негативно относятся и к постмодернистскому феминизму.

С другой стороны, с середины 80-х идёт активное освоение феминистками критического пафоса постмодернизма, и всё большее число феминисток обсуждают проблему их общего фундамента и даже описывают собственные теории как постмодернистские или постструктуралистские. Так, Линда Николсон в антологии «Феминизм/постмодернизм» полагает, что существует «множество точек пересечения между утверждениями постмодерна и позицией, которую долгое время занимал феминизм», что делает их «естественными союзниками». Она утверждает, что феминизм породил свою собственную критику научной рациональности, объективности и автономной личности как маскулинных конструктов. По мнению Нэнси Фрезер и Линды Николсон, если феминизм продолжит это движение в сторону более исторической, не универсальной, не эссенциалистской теории, такой, которая признает различия между женщинами, тогда феминизм станет «по существу постмодерном». «Постмодернизм привлекателен, потому что он позволяет феминисткам … не рассматривать вопрос о том, почему женщин подавляют, поскольку он (постмодернизм — О. В.) определяет властные отношения как постоянные, данные и эманирующие отовсюду. Всемирно-историческое доминирование мужчин и маскулинности объясняется ими как конвенция, основанная на ассоциации женщин и феминного со всем, что этот дискурс рациональности считает субординируемым: слабостью, пассивностью и иррациональностью как таковой. Совпадение роста мизогинии с доминированием дискурса рациональности на Западе хорошо документировано феминистскими политическими теоретиками».

Столь же непросты отношения постмодернистского феминизма с постмодернизмом. Иногда считают, что этот тип феминизма сформировался полностью под влиянием постмодернизма. Другие — что сам постмодерн был бы невозможен без феминизма. Так, Розмари Тонг ссылается на Андреас Хайсен, которая утверждает, что постмодернизм стал возможен отчасти благодаря тому влиянию, который оказал феминизм на культуру в целом и на стратегии рассуждения о гендере в частности.

Сиксу, Иригарей и Кристева (как и Деррида) являются деконструктивистами в том смысле, что они освещают «внутренние противоречия в кажущейся безупречно связанной системе мыслей». Как и Лакан, Сиксу, Иригарей и Кристева реинтерпретируют традиционную фрейдистскую психоаналитическую теорию и практику. Однако сказать, что эти три феминистски разделяют философские перспективы Дерриды и Лакана — не значит сказать, что они дерридианки или лаканианки или разделяют какую-либо ещё мужскую политику. Более того, между этими феминистками существуют значительные политические различия. Использование простого ярлыка — постмодернистский феминизм — не стирает разницы позиций этих мыслительниц, которые обнаруживают себя связанными друг с другом внешними представлениями.

Однако даже если агрегация постмодернистского феминизма и неверна, тем не менее совсем не бесполезно посмотреть, как они в своих работах относятся к деконструктивистской, психоаналитической и экзистенциалистской мысли.

Многие истоки постмодернистского феминизма обнаруживаются в работе Симоны де Бовуар, которая сформулировала сущностный вопрос феминистской теории: «Почему женщина — второй пол?», или, если вопрос переформулировать в постмодернистских понятиях: «Почему женщина есть Иное?». Почему женщина остаётся привязанной к земле, оказывается отмеченной чертами имманентности и детерминированности, в то время как она видит мужчину отлетающим в сферу трансцендентного, зону свободы? Ответ Бовуар может удовлетворять нас или нет, но ни один из читателей «Второго пола» не может перевернуть последнюю страницу книги без убеждения, что быть «вторым» или «Другим» — это не лучший способ быть.

Постмодернистский феминизм берет у Бовуар понимание Инаковости и переворачивает его на голову. Женщина действительно для них Иное, но вместо того, чтобы интерпретировать это обстоятельство как что-то, что должно быть преодолено, постмодернистские феминистки прокламируют его достоинства. Ситуация Инаковости позволяет женщинам критиковать нормы, ценности и практики, которые доминантная культура (патриархат) пытается ввести для каждого, включая и тех, кто находится на её периферии — то есть женщинам. Итак, Инаковость — со всеми сопровождающими её ассоциациями с подавлением и приниженностью — есть гораздо большее, чем подавление и подчинение. Это — способ бытия, мышления и говорения, который легализует открытость, плюрализм, разнообразие (diversity) и различие (difference).

Акцент на позитивной стороне Инаковости — быть исключённым, «отмороженным», неуспешным, непривилегированным, отвергнутым, нежелательным, маргинальным и т. д. — основная тема в деконструкции. Деконструктивистский подход — это критическое отношение ко всему, включая идеи или социальную практику, а также структуры, на которых они основаны, язык, которым они мыслятся, и системы, которыми они охраняются. Деконструкция антиэссенциалистична не только потому, что считает универсальные дефиниции бесполезными, но и потому, что бросает вызов традиционным связям внутри таких оппозиций, как разум/эмоции, красота/уродство, Я/Другие, а также между такими дисциплинами, как искусство, наука, психология и биология.

Антиэссенциалистская позиция деконструктивиста тотальна. Декоструктивисты сомневаются в двух предположениях, на которых традиционно строилась культура: что существует сущностное (эссенциальное) единство Я во времени и пространстве, называемое самоидентичность и что существует сущностное (эссенциальное) отношение между языком и реальностью, называемое истиной. Представлению о едином, или интегрированном Я, на котором строились рассуждения в классическую эпоху, деконструктивисты противопоставляют тезис о том, что Я фундаментально расколото между сознанием и бессознательным. Понимание Истины как единой и универсальной оспаривается утверждением, что язык и реальность вариативны и изменчивы.

Представление, что нет ни самоидентичности, ни истины привлекает внимание Сиксу, Иригарей и Кристевой. Но их интересуют не только деконструктивистские идеи. Некоторые деконструктивисты — в частности, Жак Лакан и Жак Деррида — отметили способы, которыми наш язык исключает из себя «феминное».

Коротко рассмотрим те взгляды Жака Лакана, которые повлияли на формирование постмодернистского феминизма. Основываясь на утверждении антрополога Клода Леви-Стросса о том, что каждое общество регулируется системой взаимосвязанных знаков, ролей и ритуалов, Лакан назвал эту систему «Символическим порядком». Для того, чтобы ребёнок адекватно функционировал в обществе, он или она должны интернализовать Символический Порядок посредством языка. И чем больше ребёнок принимает (усваивает) лингвистические правила общества, тем больше эти правила будут вписаны в его или её бессознательное. Иными словами, Символический Порядок регулирует общество через отношения индивидов; сколь долго индивиды говорят на языке Символического порядка — интернализуя его гендерные и классовые роли — столь долго общество будет воспроизводить себя в довольно постоянной форме. Поскольку Лакан принимает влияние Символического Порядка на наше бессознательное, неудивительно, что для него Символический Порядок и есть общество. Реинтерпретируя фрейдовскую теорию в своих собственных целях, Лакан констатирует, что бессознательное структурируется подобно языку — специфически, то есть как Символический Порядок.

Для того, чтобы включиться в этот порядок, мы также должны пройти через несколько стадий, постепенно принимая «Закон Отца». На первой, или пре-Эдиповой фазе — названной Лаканом стадией воображаемого (imaginary phase), которая является антитезисом Символического порядка — ребёнок полностью не осознает границы своего Эго. Во второй фазе — зеркальной — ребёнок осознает себя как Я. Имея перед собой взрослых как зеркало, ребёнок путает свой образ как с реальным Я, так и с образом взрослых, которые находятся перед ним. Ребёнок полагает, что образ в «зеркале» — это не реальная личность, а образ его самого. Для Лакана стадия зеркала очень важна, в ней проходит процесс самоконституирования, который является парадигмой для всех последующих отношений. Третья, или Эдипова фаза, это период отдаления матери и ребёнка. Ребёнок больше не воспринимает себя и мать как единство; наоборот, он считает свою мать Другим. Мальчики испытывают процесс отрыва от матери не так, как девочки. В Эдиповой фазе мальчик отвергает идентификацию со своей матерью и вместо этого идентифицируются со своим анатомически схожим отцом, который представляет Символический порядок, слово. Через идентификацию со своим отцом мальчик не только входит в субъективность и индивидуальность, но также интернализует доминантный порядок, ценности и роли в обществе. Можно сказать, что мальчик рождается заново, на этот раз — в область языка. Как сказала феминистская исследовательница Р. Тонг, «по Лакану, первичное единение матери и ребёнка есть некоторым образом метафора истины — изоморфных отношений между словом и объектом. В идеале как мать и ребёнок, так и слово и объект должны были бы остаться единым; но общество не будет поддерживать такой порядок. В результате кастрационного комплекса, принесённого отцом, который презентирует социальный порядок, осимволизированный фаллосом, не только мать и ребёнок, но и слово и объект должны быть оторваны друг от друга». Опасаясь символической кастрации (потери фаллического означающего для всего, что есть удовлетворение), мальчик отделяется от матери в сферу языка. Но девочки — на основе своей анатомии — не могут полностью идентифицировать себя со своими отцами в психосексуальной драме. В результате девочки не могут полностью принять и интернализовать Символический Порядок.

Подобно Фрейду, Лакан с трудом находил место для женщин в своей системе. Из-за того, что женщина не может полностью решить Эдипов комплекс, женское не существует и не может существовать в Символическом Порядке. Для Лакана женщины — это перманентные аутсайдеры (и это высказывание разрушительно и антифеминистично). Лакан рассуждает, что если мы попытаемся сделать невозможное — узнать женщин — нам следует начать исследование на уровне женского сексуального удовольствия, которое не может быть познано, поскольку не может быть выражено на фаллическом языке отцов. Но, продолжает Лакан, поскольку Эдипов комплекс царствует (ведь индивиды продолжают усваивать авторитет общества), это удовольствие может быть увидено только мельком. Итак, феминное сексуальное удовольствие, как оно переживается в тотально репрессированном существовании в Символическом порядке, существует только на уровне потенциальности. Если бы оно было «помыслено и проговорено» (to be thought and spoken), Символический Порядок мог бы быть разбит и расколот.

Эти взгляды были подвергнуты критике Жаком Дерридой. В своих попытках освободиться от мрачного однообразия (singularity) мыслей в Символическом Порядке, он находит альтернативу в плюрализме и различии феминного. Деррида критикует три аспекта Символического Порядка: (1) Логоцентризм, то есть первичность речевого мира; (2) фаллоцентризм, или первичность фаллоса, которая означает общее движение (drive) к простой, внешне достижимой цели; и (3) дуализм, манеру, при которой все объясняется в терминах бинарной оппозиции (и этот момент чрезвычайно важен!). Деррида сводит все эти «измы» к традиционному философскому поиску смысла, поиску, который он отвергает как бессмысленный, потому что смысла не существует. Язык, говорил Деррида, не ведёт нас к смыслам или сущностям объектов, понятий или личностей, которые локализованы вне его. Скорее язык создаёт смысл, единственный смысл, к которому он может реферировать. Поскольку нет бытия (настоящего), которое можно было бы схватить, не существует и «ничего», с которым оно контрастирует. Если бы могли освободить мысль от бинарной оппозиции, «бытие-ничто», мы могли бы более не принуждать к оппозиции наши мысли: один против другого, мужское — женское, природа — культура, речь — письмо. И тогда мы стали бы свободными для того, чтобы думать новые и разные мысли.

Деррида хотел освободить мысль от предписания сингулярности — что существует одна простая истина или сущность, «трансцендентально означенная». Поскольку единственный язык, который доступен ему, логоцентричен, фаллоцентричен, отмечен бинарными оппозициями и поэтому ограничивает его мысль, Деррида чрезвычайно пессимистичен относительно победы революции, которую он затеял. Однако он верил, что Символический Порядок может быть ограничен с помощью демонстрации того, как традиционная интерпретация текста (для Дерриды любое коммуницируемое/коммуникатируемое через язык есть текст) подавляет его альтернативные интерпретации. Деррида использует понятие differance — неизбежный осмысленно-созданный разрыв между объектом восприятия и нашим восприятием, которое побудило многих постмодернистских феминисток создать свои собственные интерпретации (использования) этого феномена.

Постмодернистские феминистки также пытались критиковать доминантный порядок, особенно его патриархатные аспекты, и поддерживать ценность феминного, женщины, Другого. Подобно Лакану и Дерриде, постмодернистские феминистки считали, что чрезвычайно трудно изменить символический порядок, когда единственные доступные для этого слова — это слова, которые используются самим символическим порядком. Эта опасность вынуждает многих феминисток отвергать любые ярлыки, которые оканчиваются на «изм», включая феминизм. Они опасаются, что ярлыки всегда привязывают к фаллологоцентрическому стремлению (drive) стабилизировать, организовывать и рационализировать наш концептуальный универсум. Однако несмотря на их собственные заявления, Элен Сиксу и Юлию Кристеву трудно не классифицировать как феминисток, и тем более — Люс Иригарей, которая меньше беспокоится о ярлыке феминистки. Труды всех трёх определённо феминистичны в том смысле, что они предлагают женщинам наиболее фундаментальное освобождение — свободу от подавления мысли.

Элен Сиксу

Сиксу по преимуществу новеллистка, экспериментирующая с литературным стилем. Она сталкивает женское письмо (l'écriture féminine) с мужским письмом (literatur). По множеству социокультурных причин маскулинное письмо признается превосходящим женское письмо. Мужчина (белый европеец из правящего класса) убеждён: «Я единый, контролирующий себя центр универсума. Остальной мир, который я определяю как Другое, имеет смысл только по отношению ко мне как мужчине/отцу, владельцу фаллоса». Сиксу отвергает маскулинное письмо и мышление, потому что они построены на бинарных оппозициях. Мужчина без необходимости сегментирует реальность посредством сведения понятий и терминов в пары бинарных оппозиций, одна сторона которых всегда более привилегированна по отношению к другой. В своём эссе «Sorties» Сиксу приводит некоторые из таких дихотомических пар: активность — пассивность; солнце — луна; культура — природа; день — ночь и т. д. Таким образом, мысль всегда работает через дуальную иерархическую оппозицию.

По мнению Сиксу, все эти дихотомии проистекают из фундаментальной дихотомической пары — мужчина/женщина, в которой мужчина ассоциируется со всем активным, культурным, светлым и в целом позитивным, а женщина — со всем пассивным, нейтральным, тёмным, низким и вообще негативным. Более того, первое из пары понятий «мужчина/женщина» есть термин, от которого второй отклоняется или отличается. Мужчина есть Я; женщина есть Другое. Женщина существует в мужском мире в его терминах. Она для него либо Другое, либо немыслимое.

Сиксу призывает женщин «выписать» себя из мира, который сконструирован мужчинами. Тип письма, которое Сиксу идентифицирует как собственно женское — пятнистое, царапающее, и проч. — напоминает гераклитовскую реку, в которую нельзя войти дважды. По контрасту, тип письма, которое она обозначает как мужское, аккумулирует «мудрость» человечества. Женское письмо — это возможность трансформации социальных и культурных стандартов. Развивая этот (феминный) способ письма, женщины изменят способ, которым западный мир думал и писал, и с помощью которого женщины помещены в этот мир.

Описывая мужское и женское письмо, Сиксу рисует связь между мужской сексуальностью и мужским письмом, с одной стороны, и женской сексуальностью и женским письмом — с другой. Мужская сексуальность скучна своей направленностью и сингулярностью (однозначностью). Подобно мужской сексуальности мужское (фаллоцентрическое) письмо чрезвычайно скучно. Мужчина пишет одни и те же вещи — трио penis/phallus/pen. Опасаясь множественности и хаоса, которые существуют вне Символического порядка, мужчины всегда пишут в чёрных тонах, тщательно обосновывая свои мысли в узко определённой и жёстко сбитой структуре.

Женское письмо для Сиксу — что угодно, только не скучное. Подобно женской сексуальности, женское письмо открыто и множественно, вариативно и ритмично, полно удовольствия и возможностей.

В отличие от Дерриды, для которого логоцентризм неизбежен, и от Лакана, для которого фаллос будет всегда доминировать, Сиксу верит, что мы сможем уйти от дихотомического концептуального порядка, и что женщины способны сделать этот переворот. Она предлагает женщинам обратиться к своему телу и к своему множественному оргазму (она считает, что если мужчина может получать только единственный плоский оргазм одним органом, то женщина — всем телом и множественные оргазмы). Желание, а не разум, является по Сиксу средством уйти от ограниченности традиционной западной мысли.

Люс Иригарей

Хотя Иригарей согласна с Сиксу, что женская сексуальность и женское тело являются источниками женского письма, между ними существуют значительные различия. В отличие от Сиксу, Иригарей — первый психоаналитик, пытающийся освободить феминное от мужской философской мысли, в том числе — от Дерриды и Лакана. Р. Тонг пишет «Иригарей была критична к ним обоим. В 1974 г. она бросила вызов Лакану в своей книге „Зеркало другой женщины“ („Speculum of the Other Woman“) и была из-за этого уволена со своей академической должности в l’Universite de Paris VIII (Vincennes)».

Как и Лакан, Иригарей интересуется контрастами между Воображением и Символическим, но и — в отличие от Лакана — различиями между мужским и женским воображением. Для Лакана воображение — это вид тюрьмы, потому что Я — это пленник иллюзорных образов. После успешного преодоления Эдиповой фазы, мальчики освобождаются от Воображения и входят в Символический Порядок — область языка и самости. Девочки, однако, из-за того, что они никогда полностью не преодолевают Эдиповой фазы, остаются в Воображении. Но вместо того, чтобы считать это негативным, Иригарей полагает, что для женщин могут быть неиспользованные ресурсы в Воображении. Всё, что мы знаем о Воображении и о женщине, сказано с мужской точки зрения. Женщина, которую мы знаем — это «маскулинная феминность», фаллическая феминность, женщина, как мужчина её видит. Но может быть и феминная феминность, нефаллическая женщина, женщина, которая принесёт свою самость и свой язык, которые не будут опосредованы мужчинами. Смысл идеи о феминной феминности, однако, не в том, чтобы определить её. Любые утверждения, которые определённо описывают, что такое реальная, или истинная феминность, воссоздавали, по Иригарей, и будут воссоздавать фаллическую феминность. «Вера в то, что феминность может быть выражена в форме понятия, возвращает в систему „маскулинных“ представлений…».

Иригарей предлагает три стратегии, которые помогут женщинам переживать себя как что-то иное, кроме пустоты и «эксцесса».

  1. Во-первых, женщины должны обратить внимание на природу языка. И хотя она согласна, что наши слова столь очевидно «мужские», Иригарей против идеи создания гендерно нейтрального голоса. Не только поиски «нейтральности» бессмысленны (потому что никто реально не нейтрален ни в отношении чего), они также оправдывают использование пассивного залога, который дистанцирует субъект от объекта и прячет идентичность говорящего от читающего/слушающего. Женщины не найдут освобождения в абстрактной персональности, считала Иригарей: «ни я, ни вы, ни мы, не предстанем в языке науки», потому что она запрещает «субъективность». Иригарей призывает женщин объединиться вместе, чтобы найти силы говорить в активном залоге.
  2. Вторая стратегия освобождения относится к женской сексуальности, которая плюралистична. Иригарей не просто противопоставляет «плюралистичную, циркулярную (кольцевую) и бесцельную вагинально/клиторальную либидную экономику женщин сингулярной, линейной и телеологической фаллической либидной экономике мужчин». Она также доказывает, что выражение этих либидных экономик — это не ограничение сексуальности, а распространение до всех форм человеческого выражения, включая социальные структуры. Патриархат, таким образом, есть манифестация маскулинной либидной экономики и останется таковой до того дня, когда подавленная феминная феминность не станет свободной. Единственный путь, который может возродить эту потенцию — эту силу — это вовлечение в лесбийские и аутоэротичные практики собственного тела, которые помогут женщинам выучиться говорить слова и думать мысли, которые минуют фаллос.
  3. Третья стратегия — это пантомимировать пантомиму мужчин, которая противоположна женщинам.

Практически во всех работах Иригарей существует трения между её убеждениями, что мы должны положить конец процессу присваивания ярлыков и категоризации, и противоположным убеждением — что мы не можем помочь этому, но можем быть только вовлечёнными в этот процесс. Из-за того, что Иригарей часто выражает оба эти убеждения в одном и том же месте, критики называют её самопротиворечащей. Но для самой Иригарей это само-противоречие есть форма протеста против логической последовательности, необходимой фаллоцентризму.

Юлия Кристева

Кристева отличается от Сиксу и Иригарей в нескольких аспектах. Если Сиксу и Иригарей склонны идентифицировать «феминное» (письмо) с биологическими женщинами, а «маскулинное» (письмо) с биологическими мужчинами, то Кристева отвергает любые такие идентификации. Она считает, что говорить о том, что язык связан с биологией, то есть утверждать, что только из-за своей биологии женщины пишут иначе, чем мужчины, означает поддерживать патриархатные структуры.

Второе отличие — это её радикальное утверждение, что даже если феминное и может быть выражено, оно не должно быть выражено. «Женщина как таковая не существует», заявляет Кристева. Такие концепты, как «женщина» и «феминность» коренятся в метафизике, эссенциалистской философии, которую деконструктивисты пытаются деконструировать. Женщина есть жизнеспособное политическое понятие, но не философское. Она поясняет свою позицию в интервью журналу «Psych et po» («Психология и политика»): «Представление, что „кто-то есть женщина“ почти всегда столь же абсурдно, как и представление, что „кто-то есть мужчина“. Я сказала „почти“ потому, что существует много целей, которые женщины могут достичь: свобода абортов и контрацепции, центры ухода за детьми, равенство на работе и т. д. Следовательно, мы должны использовать „мы, женщины“ как рекламу или слоган для наших требований. На более глубоком уровне, однако, женщина не может „быть“; это есть что-то, что даже не принадлежит к порядку бытия».

Тот факт, что женщина не может быть на этом глубоком уровне — что она всегда становится и никогда не станет бытием — объединяет её с другими группами, исключёнными из доминантного порядка: гомосексуалами, евреями, расовыми и этническими меньшинствами и т. д. Кристева связывает социальную революцию с поэтической революцией. Кристева хотела бы, чтобы общество пришло к отношениям с «жалкими» — к тем, кто маргинализован или подавлен культурой. Маргинализованный дискурс, обнаруживаемый в безумии, в иррациональном, в материнстве и в сексуальности, должен внести свою революционную силу в язык. Используя Лакановскую структуру, Кристева рисует контраст между «семиотической» или до-Эдиповой стадией, и «Символической» или пост-Эдиповой стадией. Как она это видит, фаллологоцентрическая мысль обнаруживается в репрессии семиотического и, следовательно, сексуально неидентифицированного пре-Эдипального материнского тела. Если время в семиотической стадии циклично (повторяемо) и внутреннее монументально, то для Символического Порядка характерно «время истории» — линейное или последовательное время, направленное на цель. Поэтому линейный, рациональный, объективный и имеющий нормальный синтаксис тип письма — это подавленное письмо, а письмо, подчёркивающее ритм, звук, цвет, позволяющий нарушения синтаксиса и грамматики — фундаментально не репрессированное письмо, потому что оно имеет целью возмущение нас. Кристева верит, что свободная личность способна признать игру между семиотикой и символикой, между беспорядком и порядком.

Сходство и различия американского и французского феминизмов

Сходство между постмодернистским и англо-американским феминизмом заключается в том, что оба они критикуют патриархат, власть, Просвещение и т. д.

Важные различия существуют в основаниях этой критики. Англо-американский феминизм критикует реальность, истину, иерархию и власть потому, что они принадлежат мужчинам и направлены против женщин. То есть власть, объективная истина, иерархия и т. д. критикуются потому, что они мужские. Постмодернистки критикуют всё это в целом, и только во вторую очередь — потому, что это направлено против женщин как таковых.

Постмодернистки представляют, что свобода проистекает не из идентификации с опытом подавления, а из устранения идентификации как таковой. Англо-американские феминистки настаивают на идее, что женская идентичность императивна, что определение женщин и их интересов и переоценка феминности приведёт к освобождению женщин. Отсюда для этих феминисток постпатриархатный способ мышления будет корениться в реконструкции женского опыта и идентичности. Если постмодернистки верят, что Женщина как таковая — это сконструированная (Джудит Грант пишет даже «загрязнённая») категория, то американки смотрят на эту категорию как на основу освобождения. Для постмодернисток фиксированность этой категории означает, что она не подходит для разнообразия, изменений, эволюции и свободы.

Постмодернистские феминистки больше концентрируются на том, что Женщина (и всё ассоциируемое с ней) означает, а не на том, что она такое есть. Для них не существует Женщины, а есть только интерпретации этого. Постмодернистский феминизм обсуждает так называемые всемирные феномены (вроде домашнего насилия или абортов) через декодирование метафор и дискурсов маскулинности и феминности. Иными словами, происходит переход от дискуссий о сущности женщины и её опыта к интерпретации женщины и радикальному переописанию её в терминах теории дискурса.

Постмодернистские и англо-американские феминистки разделяют представления о различиях. Однако если для американок это различия между женщинами и мужчинами, а также и внутри женщин, то в постмодернистском случае это понятие различий относится к множественности центров власти, значений слов, интерпретаций реальности, идентичностей, желаний и т. д. Для постмодернистского проекта универсальные понятия — такие, как реальность, власть и истина — являются аномалией. Он начинается с допущения о множественной, дискурсивно-зависимой реальности. С точки зрения постмодернизма, истина и её интерпретации множественны.

Деконструкция, часто используемая постмодернистскими феминистками, это процесс денатурализации значений. Метод состоит в перемещении бинарных оппозиций. Этот процесс показывает взаимозависимость кажущихся дихотомичными понятий и их значений относительно истории. Он показывает их не как натуральные, а как сконструированные для определённых целей и в определённом контексте оппозиции. Эта идея очень важна для феминисток, пытающихся понять бинарные оппозиции. При такой процедуре мы можем увидеть, что каждый термин зависит от фиксированного определения другого термина.

Оценка постмодернистского феминизма

Как пишет Р. Тонг, «читатели Сиксу, Иригарей и Кристевой часто говорят, что эти авторы считают, по-видимому, ясность изложения одним из семи смертных грехов фаллологоцентрического порядка». Очень трудно различать фаллологоцентризм и фаллоцентризм, difference and differance, мультиплицированность и плюрализм, семиотическое и символическое. Всё это часто приводит к тому, что постмодернистский феминизм отвергается как «феминизм для академии». Некоторые критики считают постмодернистских феминисток современными эпикурейцами, которые ушли от реальной политической борьбы (марши, бойкоты и т. д.) в сад интеллектуальных наслаждений. Окружённые друзьями, людьми, которые разделяют их философские идеи, постмодернистские феминистки «используют язык и идеи столь специфическим образом, что никто другой не может понять, что они делают». Многие справедливо указывают на принципиальную асоциальность, аполитичность, индивидуализм и элитизм постмодернистского феминизма, поскольку тот путь освобождения мысли и желания, который он рисует, доступен немногим и исключительно в индивидуальном порядке.

Другие критики не столь обеспокоены стилем постмодернистских феминистских текстов, сколько их содержанием. Они указывают на то, что там содержится определённый сорт биологического эссенциализма. Многие критики обвиняют постмодернистский феминизм в том, что они помещают женщин над мужчинами, женское над мужским.

Однако как таковой, постмодернистской теории не существует. Фактически, Кристева критикует Сиксу и Иригарей за то, что они стремятся создать феминный язык и общество вне (за пределами) мужского языка и общества. Постмодернистских феминисток также критикуют за то, что их философские допущения ввергают нас в хаос.

Но мы не можем не отметить основной заслуги постмодернистских феминисток. Именно они обратили внимание на бинарность мышления, на множественность мира, на присутствие в нём маргинальности, отклонений, ненормативности (ведь общество в своём стремлении объединиться «не замечает» или даже исключает так называемых маргинальных или девиантных людей). То новое, что постмодернистский феминизм пытается предложить — это понимание отличия женщин не как отклонения от нормы, не как Другого полюса бинарной оппозиции, а как отличия как такового, которое имеет право на существование. Как пишет Ирина Жеребкина, книгу которой «Прочти моё желание» я рекомендую тем, кто интересуется этой темой, — «женщина не должна быть отличающейся от, но различающейся для того, чтобы внести в культуру альтернативные ценности. Реабилитация сексуального различия … открывает, по мнению Рози Брайдотти, путь и для других различий в культуре: расы и этничности, класса, жизненного стиля, сексуальных предпочтений и т. п. Сексуальное различие должно утверждать позитивность множественности различий в противоположность традиционной идее различия как неравенства».

Постмодернизмом называют идеи, опровергающие и отвергающие философию Нового времени. По мнению постмодернистов, для модернизма были характерны представления о том, что человек рационален; что разум вместе с законами науки обеспечивает объективный и универсальный фундамент познания; что рациональное использование научного знания нейтрально и общественно полезно. Эти идеи составляют корпус демократической теории и известны как «гуманизм». Одна из интенций постмодернистской критики — показать, что эти гуманистические идеалы и убеждения не только не реализуемы, но также и продуцируют определённые формы подавления (например, как это делает в своих многочисленных работах Мишель Фуко). Постмодернисты в целом предлагают другую картину мира. Они полагают, что история — не линейна, что общество не движется по пути прогресса, что человеческая личность противоречива и социально сконструирована, что знания не обладают характеристиками объективности.