«Феминистская лингвистика» // Гендер: лингвистические аспекты — Алла Кирилина

В конце 60-х — начале 70-х годов гендерные исследования в языке получили ещё один мощнейший импульс благодаря так называемому Новому женскому движению в США и Германии, в результате чего в языкознании возникло своеобразное направление, названное феминистской лингвистикой, или феминистской критикой языка. Главная цель феминистской лингвистики состоит в разоблачении патриархата — мужского доминирования в общественной и культурной жизни (Borneman, 1991; Janssen-Jurreit, 1975).

Основополагающей в области лингвистики стала работа Р. Лакофф «Язык и место женщины» (Lakoff, 1973), обосновавшая андроцентричность языка и ущербность образа женщины в картине мира, воспроизводимой в языке (подробнее работы американских исследовательниц см. в The Feminist Critique of Language, 1998; Pauwels, 1998, а также в библиографии к исследованию Колосовой, 1996). К специфике феминистской критики языка можно отнести её ярко выраженный полемический характер, разработку собственной лингвистической методологии (см. например, Mandell, Rundle, 1998), привлечение к лингвистическому описанию результатов всего спектра наук о человеке (психологии, социологии, этнографии, антропологии, истории и т. д.), а также ряд успешных попыток влиять на языковую политику. Зародившись в США, наибольшее распространение в Европе феминистская лингвистика получила в Германии с появлением работ С. Тремель-Плетц «Linguistik und Frauensprache» (Trömel-Plötz, 1978) и Л. Пуш «Das Deutsche als Männersprache» (Pusch, 1981). Существенную роль сыграли также в распространении феминистской критики языка труды Ю. Кристевой (См. Ильин, 1996).

Идеология феминизма часто рассматривается как одна из составляющих постмодернистской философии (Смит, 1997). Отсюда — её повышенный интерес к феноменам языка. Феминистские лингвистки, а также ведущие постмодернистские теоретики (Деррида) обратили внимание на неравномерную представленность в языке лиц разного пола.

Язык фиксирует картину мира с мужской точки зрения, поэтому он не только антропоцентричен (ориентирован на человека), но и андроцентричен (ориентирован на мужчину): язык создаёт картину мира, основанную на мужской точке зрения, от лица мужского субъекта, с точки зрения мужской перспективы, где женское предстаёт главным образом в роли объекта, в роли «Другого», «Чужого» или вообще игнорируется, в чём и состоит феминистский «упрёк».

Феминистская лингвистика выделяет следующие признаки андроцентризма:

  1. Отождествление понятий «человек» и «мужчина». Во многих языках Европы они обозначаются одним словом: man в английском, homme во французском, Mann в немецком. В немецком языке есть и ещё одно обозначение — Mensch, но и оно этимологически восходит к древневерхненемецкому mannisco — «мужской», «относящийся к мужчине». Слово der Mensch мужского рода, но иронически может употребляться по отношению к женщинам с артиклем среднего рода — das Mensch.
  2. Имена существительные женского рода являются, как правило, производными от мужских, а не наоборот. Им часто сопутствует негативная оценочность. Применение мужского обозначения к рефренту-женщине допустимо и повышает её статус. Наоборот, номинация мужчины женским обозначением несёт в себе негативную оценку.
  3. Существительные мужского рода могут употребляться неспецифицированно, то есть для обозначения лиц любого пола. Действует механизм «включенности» в грамматический мужской род. Язык предпочитает мужские формы для обозначения лиц любого пола или группы лиц разного пола. Так, если имеются в виду учителя и учительницы, достаточно сказать «учителя». Таким образом, считает феминистская лингвистика, в массе случаев женщины вообще игнорируются языком.
  4. Согласование на синтаксическом уровне происходит по форме грамматического рода соответствующей части речи, а не по реальному полу референта:
    Нем.: Wer hat hier seinen Lippenstift vergessen? (Букв.: Кто забыл здесь его помаду?) — хотя речь идёт о женщине.
  5. Фемининность и маскулинность разграничены резко — как полюса — и противопоставлены друг другу, в качественном (положительная и отрицательная оценка) и в количественном (доминирование мужского как общечеловеческого) отношении, что ведёт к образованию гендерных асимметрий.

Эта тематика особенно подробно разработана на материале английского и немецкого языков.

В феминистской лингвистике просматриваются два течения: первое относится к исследованию языка с целью выявления «асимметрий в системе языка, направленных против женщин» (Trömel-Plötz, 1982: 137). Эти асимметрии получили название языкового сексизма (sprachlicher Sexismus). Речь идёт о патриархальных стереотипах, зафиксированных в языке и навязывающих его носителям определённую картину мира, в которой женщинам отводится второстепенная роль и приписываются в основном негативные качества. В рамках этого направления исследуется, какие образы женщин фиксируются в языке, в каких семантических полях представлена женщины и какие коннотации сопутствуют этому представлению. Анализируется также языковой механизм «включенности» в грамматический мужской род: язык предпочитает мужские формы, если имеются ввиду лица обоего пола (подробнее см. Кирилина, 1997, Kirilina, 1997a, б). На взгляд представителей этого направления, механизм «включенности» способствует игнорированию женщин в картине мира. Исследования языка и сексистских асимметрий в нём основываются на гипотезе Сепира — Уорфа: язык не только продукт общества, но и средство формирования его мышления и ментальности. Это позволяет представителям феминистской лингвистики утверждать, что все языки, функционирующие в патриархальных и постпатриархальных культурах, суть мужские языки и строятся на основе мужской картины мира. Исходя из этого, феминистская лингвистика настаивает на переосмыслении и изменении языковых норм, считая сознательное нормирование языка и языковую политику целью своих исследований.

Именно к этому периоду относится возникновение понятия gender как концепта, альтернативного названным двум категориям (genus и sexus), призванного подчеркнуть социальный характер отношений между полами и исключить биологический детерминизм, имплицитно присутствующий в понятии sexus, которое связывает социальное предназначение и ожидания в отношении поведения индивида с его биологическими свойствами.

Вторым направлением феминистской лингвистики стало исследование особенностей коммуникации в однополых и смешанных группах. Эти исследования характеризуются широким охватом: анализируются самые разные аспекты ведения аргументативных диалогов — телевизионные ток-шоу, диалоги врачей и пациентов, речевое общения в семье и т. д. В основе исследований лежит предположение о том, что на базе патриархальных стереотипов, зафиксированных в языке, развиваются разные стратегии речевого поведения мужчин и женщин. Феминистская лингвистика дополняет теорию речевых актов Остина — Серля данными, существенными для интерпретации высказываний: выражением в речевых актах власти и доминантности, по-новому формулирует условия соблюдения принципа кооперации Грайса, расширяет представления о коммуникативных неудачах, относя к ним прерывание говорящего, невозможность завершить высказывание, утрату контроля над тематикой дискурса, молчание и ряд других параметров. Всё это можно считать ценным вкладом в анализ дискурса.

Были установлены, например, некоторые отличительные черты женского речевого поведения (Homberger, 1993):

Однако именно этот факт, на взгляд представителей феминистской лингвистики, имеет при общении в смешанных группах отрицательные последствия для женщин. Их предупредительное, неагрессивное и вежливое речевое поведение укрепляет сложившиеся в обществе пресуппозиции и ожидания того, что женщины слабее, неувереннее и вообще менее компетентны.

Таким образом, женская коммуникация, по сравнению с мужской, оказывается «дефицитной».

Феминистская лингвистика подвергла сомнению гипотезу «дефицитности» женской коммуникативной интеракции, выдвинув на её место гипотезу «дифференции». В этой связи критически были осмыслены выводы Р. Лакофф (в указанной выше работе) о ситуации «двойной связанности» (double bind), в которую попадают женщины при коммуникации в смешанных группах: типично женские тактики речевого поведения (уступчивость, кооперативность, более редкое по сравнению с мужчинами употребление перформативов, иллокуции неуверенности при отсутствии самой неуверенности, высказывание утверждений в форме вопросов и т. д.) не способствуют восприятию содержания сообщений, создавая впечатление неуверенности и некомпетентности. Если же женщины пользуются мужскими тактиками, которые по Лакофф характеризуются наступательностью, меньшей кооперативностью, частым использованием директивных речевых актов, то они воспринимаются как неженственные и агрессивные, что, в интерпретации феминистской лингвистики, вызвано несоответствием такого коммуникативного поведения стереотипам распределения ролей в обществе. В этой связи были разработаны специальные тактики, помогающие женщинам быть «услышанными».

В лингвистике не прекращается полемика вокруг теоретических положений феминистской лингвистики и их практической реализации (Glück, 1979; Gutte, 1985; Pusch, 1990; Muttersprache frauenlos?, 1992; Homberger, 1993). Однако следует признать, что в области языковой политики феминистская лингвистика добилась серьёзных успехов (подробнее см.: Trömel-Plötz, 1992; Guentherodt u.a., 1981; Кирилина, 1997).

Особенно серьёзной критике подверглись ранние пресуппозиции феминистского подхода к изучению коммуникативной интеракции мужчин и женщин (Gal, 1989; Hirschauer, 1993; Kotthoff, 1996; Земская, Китайгородская, Розанова, 1991).

Первоначально феминистская лингвистика исходила из того, что женское речевое поведение способствует поддержанию зависимого статуса и является наглядным примером традирования патриархатных отношений. Как считает Х. Коттхофф (Kotthoff, 1996), при этом был допущен ряд методологических ошибок, обнаружить которые удалось посредством эмпирических исследований гендерных аспектов коммуникации. К числу таких заблуждений Х. Коттхофф относит: интенционализм, приписывание фактору пола омнирелевантности, игнорирование роли контекста, недооценку качественных методов этнолингвистики и гиперболизацию усвоения в детском и подростковом возрасте гендерно специфичных стратегий и тактик общения.

Итенционализм

Доминирование маскулинности осмысливалось представителями феминистской лингвистики в несколько упрощённом виде: вследствие господства патриархата мужская самооценка выше, мужчины в большей мере, чем женщины, обладают социальным престижем и властью. Мужское доминирование реализуется в числе прочего в определённом речевом поведении, описать которое можно на уровне ряда микрофеноменов — длины речевых отрезков, частоты перебиваний, наложений речевых отрезков друг на друга, контроля за тематикой дискурса, предоставлении/непредоставлении слова и т. д. Всё это, как утверждала феминистская лингвистика, является интенциональным и осознанным проявлением борьбы за власть со стороны мужчин (Trömel-Plötz, 1982б; West, 1979). Методологически эта точка зрения основана на теории интеракционизма (Уэст, Зиммерман, 1997, см. главу 1). На взгляд С. Хиршауера (Hirschauer, 1993), перманентная интенциональность для поддержания гендерного статуса не требуется, что объясняется с позиций социального конструктивизма И. Гоффмана. Сторонники интенционализма не учитывают высокой значимости социальных структур, обеспечивающих институционализацию, ритуализацию и в целом хабитуализацию гендера. Мужественность и женственность, как показал И. Гоффман, институционализируются, входят в привычку, приобретают ритуальный характер. Таким образом, социальные институты (школа, церковь, армия и т. д.) принимают на себя поддержание гендерной иерархии, в том числе сохранение мужского доминирования. Следовательно, у индивида нет необходимости постоянно воспроизводить его во всех ситуациях.

Гиперболизация значимости категории «пол»

Ранние феминистские исследования исходят из того, что пол — это определяющий, омнирелевантный фактор самоидентификации личности. Согласно Уэст и Зиммерман, конструирование индивидом своей гендерной идентичности — doing gender — перманентный процесс, пронизывающий все действия индивидов. Напротив, Хиршауер показал, что весьма распространены ситуации и контексты, когда пол нерелевантен для общения, и предложил учитывать фактор «гендерной нейтральности» (Geschlechtsneutralität), так как: 1) нет оснований придавать гендеру больше значимости, чем фактору возраста, этнической и социальной принадлежности, уровню образования, профессии и т. д. Все эти факторы также входят в число идентификационных категорий, которые в определённых типах ситуаций выступают на первый план (Ср. также van Dijk, 1987, 1998). Автор предлагает наряду с термином doing gender также термин undoing gender для ситуаций, где пол коммуникантов не значим. Кроме того, ряд исследований показывает, что названные параметры в большинстве случаев взаимодействуют, поэтому определить, где заканчивается влияние одного и начинается воздействие другого, весьма затруднительно. Так, Х. Коттхофф (Kotthoff, 1992) установила, что вежливый, нацеленный на сотрудничество и в целом корректный стиль характерен как для женского общения, так и для общения среди лиц с высоким социальным статусом; 2) эмпирически сложно установить, как происходит гендерная самопрезентация (Selbstdarstellung), в каких случаях она выступает на передний план, а когда не играет роли.

С. Хиршауер настаивает на дискретном характере процесса конструирования гендерной идентичности (doing gender), исключающем его имманентное присутствие в качестве постоянной. Х. Коттхофф (Kotthoff, 1996) предлагает для обозначения этого процесса термин «градуированная релевантность» (Relevanzgraduierung).

Недооценка роли контекста

Пресуппозиция имманентного проявления гендера в речевом поведении независимо от контекста не подтвердилась, что показано в Kotthoff, 1992, 1993, 1994, 1996; Schwitalla, 1995, Земская, Китайгородская, Розанова, 1991, отчасти в Климов, 1995). Убедительно удалось доказать для западноевропейских стран лишь стабильность интонационного рисунка (Kotthoff, 1994): мужчины стремятся избегать выраженной эмфазы, так как в западноевропейской культуре она считается признаком женственности и экзальтированности. При этом гомосексуальные мужчины широко используют такую интонационную модель в качестве сигнала своей нетрадиционной ориентации.

На взгляд Х. Коттхофф (Kotthoff, 1996, S.12), вопрос состоит сегодня не в том, как говорят мужчины или женщины, а в том, каким образом, при помощи каких речевых средств, тактик и стратегий они создают определённые контексты. Далее необходимо исследовать параметры этих контекстов и их влияние на успешность коммуникации. Продуктивно здесь изучение жанров (Gattungen), предложенное С. Гюнтнер и Х. Кноблаухом (Günthner, Knoblauch, 1996, 1997). Работы, проведенные с применением этой методики, дают обоснованные результаты и в целом направлены на выявление особенностей гендерно значимой коммуникации в четко очерченных рамках определённого жанра и контекста (см. Baron, 1996а, 1996б).

Гиперболизация усвоения в детском и подростковом возрасте гендерно специфичных стратегий и тактик общения (гипотеза «гендерных субкультур»)

В конце 80-х — начале 90-х годов возникла гипотеза «гендерных субкультур», восходящая к работе Гумперца (Gumperz, 1982) по исследованию межкультурной коммуникации, а также к более ранним работам по этнологии, этнографии, истории культуры (Borneman, 1991; Mead, 1949). В трудах Мальца и Боркер (Maltz, Borker, 1991) и Таннен (Tannen, 1992) принцип межкультурной коммуникации распространен на гендерные отношения. Согласно их предположению, в лингвистическом аспекте женщины и мужчины переживают языковую социализацию по-разному, так как в детстве находятся большей частью в разнополых группах, где приняты разные тактики речевого поведения. Различие состоит в усвоении типичных для таких групп гендерных конвенций и стратегий коммуникации. Из-за различия культурно обусловленных интерпретационных конвенций нарушается понимание высказываний, что при вербальном общении мужчин и женщин провоцирует неадекватную реакцию и ведет к коммуникативным неудачам.

В этом случае учёные отказались от принципа интенционализма, поставив в центр изучение процессов социализации индивидов мужского и женского пола. Социализация индивида рассматривалась как присвоение им определённой субкультуры, которой свойственны особые речевые практики, разные в мужской и женской среде. Мужчины и женщины в детском и подростковом возрасте вращаются преимущественно с однополых группах, образуя субкультуры и усваивая свойственный им речевой этикет, стратегии и тактики. В дальнейшем это ведёт к непониманию и речевым конфликтам, которые приравниваются к межкультурным.

Исследования мужской и женской коммуникации обусловили появление понятия «гендерлект». как постоянного набора признаков мужской и женской речи. Однако работы последних лет все чётче показывают, что говорить о гендерлекте неправомерно (Samel, 1995; Kotthoff, 1996). Роль культурного фактора в этом случае сильно преувеличена. Различия в мужской и женской речи не столь значительны, не проявляют себя облигаторно в любом речевом акте и в целом не свидетельствуют, что пол является определяющим фактором коммуникации, как это предполагалось на начальном этапе развития феминистской лингвистики. Х. Коттхофф (1996) предлагает говорить о некоторых стилистических особенностях, мужской и женской речи, подчёркивая, что эти особенности носят вероятностный характер и зависят от ситуации общения.

Преобладание квантитативных методов исследования

По данным Х. Коттхофф (1996), при исследовании гендерных аспектов коммуникации в феминистской лингвистике в настоящее время преобладают количественные методы, наиболее популярным из которых является подсчет длительности речевых отрезков, количества перебиваний и смен тем диалога. Однако сами по себе эти характеристики не могут считаться показательными, так как зависят от контекста и приобретают значимость лишь во взаимодействии с иными феноменами, зависящими от культурных традиций данного общества. Поэтому больше внимания должно быть уделено качественным методам эмпирического изучения культуры и общества.

Примечания